— А бутылка у вас? Покажите, пожалуйста. — Николай Павлович и сам не мог бы объяснить, почему первым делом задал такой вопрос, придя к следователю Алексееву. Может, всё-таки в глубине души надеялся, что вся история с запиской в бутылке — выдумка?
Следователь молча открыл сейф, достал из него бутылку и поставил на стол перед Арсеньевым.
Бутылка оказалась самой обыкновенной, из темного стекла. Арсеньев придвинулся, чтобы рассмотреть её получше. «Ничего таинственного в ней нет», — подумал он с некоторым разочарованием, хотя тут же сообразил: ведь бутылка плавала в море недолго и не могла обрасти ракушками, как это бывает в романах.
Следователь насмешливо спросил:
— Не верите? Думаете, поддельная?
— Да нет, — смутился Арсенъев. — Просто захотелось поглядеть. История-то уж больно необычная.
— Да, история... — вздохнул следователь.
Они замолчали, приглядываясь друг к другу.
Следователь смотрел на Арсеньева настороженно, даже вроде с легкой неприязнью, и это вовсе не относилось лично к нему, Арсеньеву. Николай Павлович давно уже понял, что так встречает каждый следователь любого адвоката.
«Ну вот, я закончил расследование, над которым бился несколько недель, не зная отдыха и покоя. К чему ты начнешь придираться?» — читал Арсеньев во взгляде Алексеева.
Само различие задач, стоявших перед ними, невольно заставляло следователя смотреть на адвоката как на докучливого придиру, который только и жаждет найти уязвимое место в стройной и законченной системе обвинения, разработанной с таким трудом. Пожалуй, за всё годы Арсеньев встретил лишь одного следователя, который нашел мужество сказать ему:
— Спасибо! Признаться, крепко вы мне помогли своими сомнениями. А то лег бы на душу грех на всю жизнь...
Такая, видно, адвокатская судьба, пора привыкнуть. Сам выбирал профессию. А когда раньше работал следователем, точно так же ведь относился к адвокатам.
— Я хотел встретиться с Голубничим, но, оказывается, он арестован. Чем вызвана такая строгость? Я буду вынужден обратиться к прокурору.