— А чего рассказывать? Я уже устал рассказывать. Читали, наверное, протоколы?

— Читал. Вы полностью отрицаете свою вину?

— Нет за мной никакой вины. Всё сделал, что мог.

— Но в письме Лазарев именно вас упрекает...

— В чём конкретно? — поднял голову Голубничий... — Одни слова. Я сделал всё, что мог, и совесть у меня чиста.

Он снова опустил голову. Помолчали.

— Нам трудно будет убедить в своей правоте суд, Сергей Андреевич, если вы просто станете всё отрицать, — сказал Арсеньев.

— А вы что же думали, будто я вам другое расскажу?! — взорвался Голубничий, и голос у него на миг стал зычным, командирским. — Покаюсь перед вами: дескать, виноват, только спасайте, выгораживайте? Ни в чём я не виноват! Следователю два месяца твержу и вам ничего нового сказать не могу, не взыщите. А это уж ваше дело — верить мне или нет.

— Ну, хорошо, хорошо, Сергей Андреевич, только не горячитесь. Я же вам помочь хочу. Одних отрицаний мало, нужны убедительные объяснения. Давайте пока уточним несколько деталей. Вас обвиняют в том, что вы слишком резко развернули судно, когда пытались уйти под защиту ледяной кромки...

— А как надо было сделать? — перебил Голубничий. — Это легко тут рассуждать, сидя в кабинете: «Слишком резко!» Каждая секунда на счету. Поворачивались бы медленнее — накрыло бы волной и перекинуло вверх килем.

«Но ведь траулер и в самом деле перевернулся!» — хотел сказать адвокат. Эту фразу, видно, не раз повторял и следователь, потому что Голубничий разъяснил:

— Если бы на самом деле слишком резко я повернул, тут бы нас сразу перекинуло. А перевернулись мы позже, когда получили пробоину, и от этого начался крен на правый борт.

«Резонное возражение», — подумал Арсеньев и поспешил записать его в блокнот.

— Но вот эксперты вас упрекают, Сергей Андреевич, что, делая поворот, вы не учли сгонно-нагонного течения, которое должно было снести корабль на камни...