— Ничего я не знал об этом течении, — хмуро ответил Голубничий.
— Как же, а лоция?
— Не знаю. В моей лоции, что была на борту «Смелого», ничего об этом течении не сказано — ни в основном тексте, ни в примечаниях. Проверяла уже комиссия, убедилась, что не вру. А следователь опять тем же попрекает. Да и что течение? Ветер нас на камни гнал, машина не выгребала. И волна шла такая, что течение перед ним — тьфу, пустяк один. Нечего о нём говорить.
«Насчет течения — проверить», — пометил в блокноте Арсеньев и задал следующий вопрос:
— Ещё одно серьезное обвинение: почему вы не выставили впередсмотрящего? Он мог бы заметить подводный камень по бурунам.
Голубничий посмотрел на адвоката, тяжело покачал головой.
— Ведь шторм был, волна десять баллов. Какой же дурак в такой шторм пошлет человека на бак? Его же смоет за борт первой волной. — Капитан уставился в пол и вяло закончил: — Да и не нужен был никакой впередсмотрящий. Что у нас — крейсер, что ли? Борта низкие, расстояние от мостика до бака небольшое. С мостика всё видно лучше, чем с палубы. Я сам вперед смотрел, остальное вахтенному поручил. Так и комиссии объяснил, все со мной согласились. Там люди опытные, понимающие собрались, сами в таких передрягах бывали. Следователь небось их мнение не приводит в своих бумажках, а то бы вы не спрашивали в сотый раз одно и то же.
Он вздохнул.
— А кто был вахтенным начальником? — спросил Арсеньев.
— Старпом.
— Лазарев?
— Он.
— Тот самый, что написал письмо?
— Тот самый.
— Но что же его заставило обвинить в гибели траулера именно вас?
Голубничий не ответил.
— Вы с ним ссорились, Сергей Андреевич?
— Никогда в жизни.
— Ну, может, возникали между вами какие-нибудь трения?
— Не было у нас никаких трений. Склочников я на борту не держал, сразу на берег списывал.
— И долго он с вами плавал?
— Почти три года. Пришел сразу из мореходки и вырос до старпома. Вы тут напрасно копаете: хоть он и написал на меня это, я и теперь про него ничего плохого не скажу. Хороший был моряк, и парень толковый, честный. Не к чему его в грязи марать.